(no subject)

"Единственное, что я понял за свою жизнь, - что нота, обогащенная психологией, философией, пусть они даже великие, - она хуже, чем просто нота. Нота в миллионы раз выше человеческой психологии. Поэтому о музыке нельзя думать. Играешь себе, и все. Ни чувствовать, ни романтизировать, ни идеи вкладывать - взял и сыграл."

Олег Каравайчук

(no subject)

Содержание:

ПРЕЛЮДИЯ – Начало

ПЕРВЫЙ ТАКТ – Грув
ВТОРОЙ ТАКТ – Ноты
ТРЕТИЙ ТАКТ – Артикуляция/Длительность (1)
ТРЕТИЙ ТАКТ – Артикуляция/Длительность (2)
ЧЕТВЕТРЫЙ ТАКТ – Техника (1)
ЧЕТВЕТРЫЙ ТАКТ – Техника (2)
ПЯТЫЙ ТАКТ – Эмоции/Чувства
ШЕСТОЙ ТАКТ – Динамика
СЕДЬМОЙ ТАКТ – Ритм/Темп
ВОСЬМОЙ ТАКТ – Тон
ДЕВЯТЫЙ ТАКТ – Фразы
ДЕСЯТЫЙ ТАКТ – Тишина/Паузы
ОДИННАДЦАТЫЙ ТАКТ – Слушание
ПОСЛЕДНИЙ ТАКТ – Сон?

КОДА

ЧЕТВЕРТЫЙ ТАКТ

Техника (2)

«Конечно, может.», ответил я. «Если я занимаюсь техникой, смотря шоу по телевизору, то это может привести в активное состояние другую часть моего мозга. Это будет имитировать ‘отсутствие концентрации’ при музыкальной игре.»

«Я думал, что телевизор является отрицательным фактором», сказал Майкл, подняв обе брови.

«Ну, это ты так думал», ответил я с полным авторитетом. Я не знал, откуда ко мне пришло это новое чувство авторитетности, но оно у меня было, и я оседлал его. Я сел на землю, пытаясь создать свою собственную позу лотоса. Мои ноги завопили: «Нет!». Услышав, как Майкл хохотнул про себя, я отказался от идеи с лотосом и решил вместо этого проявлять свой авторитет словами.

«Телевизор становится отрицательным или положительным фактором в зависимости от того, как мы его используем.», продолжил я. «Как сказал один мастер дзэн: ‘Ничто не плохо или не хорошо до тех пор, пока’, ээ… ‘мы так не посчитаем', а, нет: ‘пока не подумаем так’, или что-то в этом роде.» Моя попытка стать поэтом провалилась. «Во всяком случае, если мы собираемся смотреть телевизор, то почему бы не воспользоваться им в наших интересах? Но это не единственный способ. Мечты днем, сны ночью, нахождение на природе, медитация и многие другие вещи могут помочь мне научиться ‘не концентрироваться’, так чтобы мы больше времени проводили, чувствуя музыку. Если бы нам всё время пришлось концентрироваться над техникой и инструментами, используемыми для речи, мы никогда б ничего путного не сказали.  Обладание способностями концентрироваться и не концентрироваться необходимо нам для достижения нашего полного потенциала. Если телевизор способен мне в этом помочь, я воспользуюсь им. Ты можешь выбрать для себя что-нибудь другое, если пожелаешь.» Я скрестил руки (вместо ног) и кивнул один раз головой.

«Сказано с полным пониманием», прокомментировал Майкл, наклоняясь к моим ногам. «Научи меня! Ты научишь меня, мастер?»

«Нет! Я не могу научить тебя ничему», отозвался я, похлопав его по голове.

Мы долго смеялись над моей декларацией. Казалось, Майклу она понравилась. Я был шокирован тем, что сказал, и той авторитетностью, которую проявил, потому что я не знал, откуда она взялась. Хотя я знал, что сказанное мной было верным, и я был уверен в себе как никогда прежде.

Без предупреждения Майкл подпрыгнул, схватил три палки и начал ими жонглировать. Я был поражен. То, что он сделал дальше, оказалось ещё более удивительным. Он подошел к автомобилю спереди и воспользовался этими палочками, чтобы сыграть ритмический рисунок на капоте, при этом не прекращая жонглировать.

«Очень хорошо», отметил я.

«Как тебе моя дробь?», спросил он.

«Великолепна!»

«Закрой глаза и послушай.»

Я зарыл глаза и тщательно прислушался. Стало понятно, что его игра палочками оказалась вовсе не замечательной. Жонглирование было отличным, но ритм получался неровный, в лучшем случае посредственный.

«Я тебя одурачил», начал Майкл, поймав все палочки в одну руку.

«Полагаю, что так.»

«При хорошем шоу все что угодно прозвучит хорошо. Так будет казаться.»

«Понимаю.»

«Техника часто используется для такой же цели», добавил он. «Использование показной техники может заставить слушателей увлечься просмотром и перестать слушать. В подходящее время это может оказаться полезным инструментом. Но проблема в том, что чаще всего не аудитория, а именно сам музыкант перестает слушать. Такого никогда нельзя допускать. Все больше и больше исполнителей на басу начинают первым делом изучать показную технику.» По какой-то причине он, при этом, показал на меня. «Им следовало бы сформировать более прочный фундамент, прежде чем заниматься поиском в этом направлении. Не важно, какая это техника, просто сначала сделай её крепкой, и только потом показной.»

Я знал, что он говорил обо мне, поэтому я выстрелил в ответ своим комментарием. «Я видел, как ты пользовался показными приёмами до этого.»

«Да, ты видел, но когда ты закрывал глаза, что ты слышал? Ты продолжал слышать хорошую Музыку. Тебе не нужно было смотреть, чтобы наслаждаться ей. Я добиваюсь того, чтобы моя самая показушная техника использовалась музыкально. Не могу сказать того же самого об остальных исполнителях.»

Я мог бы попытаться возразить, но мне решительно нечего было сказать. Всё еще чувствуя себя немного в обороне, я замолчал и стал слушать.

«Вот в чём разница», продолжал он. «Моя техника не рождается из-за необходимости выпендриться. Она рождается из-за желания создать своими руками то, что я слышу в голове. Обычно, если я фокусируюсь на Музыке, техника создается сама по себе. Помни, техника, подобно речи, является инструментом, а не конечным результатом.»

Я кивнул, соглашаясь, пытаясь не показать своей уязвимости. Майклу, казалось, не было дела, он просто продолжал говорить.

«Многие музыканты увязают, слишком сильно увязают в технике, тогда как им полезнее было бы увязнуть в Музыке. Некоторые из них меряют свой прогресс, основываясь на том, овладели ли они определенными приёмами или нет. Для меня это подобно тому как гордится собой из-за того, что ты можешь завернуть свой язык на два или три витка. Это всё замечательно и хорошо, и может быть тебе следует этим гордиться, я здесь не собираюсь судить, но, если мы говорим о Музыке, то, наверное, этим музыкантам следует поменять приоритеты.»

Я открыл рот, чтобы сказать, но он поднял вверх палец. Я сел на капот, проглотил свои слова и продолжил слушать.

«Для настоящего музыканта техника – не более чем инструмент, чтобы добраться куда-либо. Нам нужно фокусироваться на ней ровно до тех пор, пока не найдём правильный и наиболее эффективный способ воплотить задуманное. Как только это будет сделано, наше внимание вновь возвращается к Музыке. Чем больше мы чувствуем Музыку, тем быстрее техника встает на место. Я знаю музыкантов, которые работают над простой техникой годами с минимальным продвижением.» Он встряхнул головой. «Это потому что годами их внимание сосредоточено на технике, а не на Музыке. Это ошибка.»

«Я не слышал, чтобы ты до этого называл что-нибудь ошибкой», заметил я.

«Я называю ошибкой только то, что имеет отношение к твоему намерению получить определенный результат. Если твоей целью является создание Музыки прямо сейчас, концентрация годами на технике может считаться ошибкой, тратой ценного времени и усилий.»

Я пытался убедить себя, что он говорит со мной, но не обо мне. Это было трудно. Я без отрабатывал некоторую технику безуспешно и долгое время. Мягко говоря, это было неприятно. Если Майкл может помочь мне с этой проблемой, я буду готов снова покориться ему.

«Я хотел бы использовать свой большой палец как медиатр, также, как ты это делаешь», сказал я, двигая вверх и вниз рукой. «Я работаю над этой техникой double thumb уже слишком давно.»

«Ты рассуждаешь о double thumbing как о новом техническом приёме, поэтому он для тебя труден.», объяснил он. «Если ты подумаешь о нем как о старой технике, которой гитаристы пользовались десятилетиями, он пойдет легче. Ты в ловушке своего мышления.»

Он снова изобразил ухват тюремной решётки. Он потряс её прутьями, напоминая мне своё прежнее замечание.

«Перво-наперво, ты должен сказать себе, что ты уже владеешь этой техникой», продолжил он. «Как только ты сделаешь это, ты уже окажешься на два гигантских шага впереди. Ещё до того, как начнёшь. Последним шагом будет убеждение своих рук, что они знают, что надо делать.» Он посмотрел на свои руки, как будто разговаривал с ними. Затем он посмотрел на меня и задал вопрос.

«Если бы ты занимался этой техникой двадцать часов в день семь дней в неделю, как думаешь, смог бы овладеть ею?»

«Несомненно, смог бы.»

«Тогда зачем тратить годы на разучивание чего-то, что, как ты знаешь, можно выучить за неделю?»

«Я… ээ… ну… если я… гм…», у меня не было ответа, поэтому Майкл продолжил.

«К концу недели что бы в тебе поменялось? Стали бы твой большой палец, рука или мышцы больше? Стала бы кожа на твоем пальце толще? Что такого изменилось бы в тебе за одну неделю, что позволило бы тебе делать то, чего раньше делать не мог?»

«Ну – », секунду я подумал, прежде чем ответить. «Не думаю, что мои мышцы сильно изменились бы за такое короткое время. Они бы болели, но не стали больше. Я думаю основная разница в координации. Да, к концу недели я бы ощутил, что координация стала лучше.»

«О’кей, координация», пробурчал он. «Что такое координация?»

Он взглянул на меня как будто смущенно, что в свою очередь смутило меня. Я обхватил голову руками, пытаясь поразмышлять. Меня спросили об этом в первый раз. Я сидел молча, неспособный ответить.

«Что такое координация, как не форма убеждения?», спросил он, разводя руками и подняв плечи.

«Что?»

«Разве координация не более, чем форма убеждения?», спросил он снова.

«Что ты имеешь в виду?»

«Посредством занятий и повторений не получается ли так, что ты просто убеждаешь свои мышцы и мозг, что они знают, что надо делать? Может быть в этом и состоит основная функция занятий.»

«Э, может быть и так», ответил я, пытаясь схватить мысль.

Он направил свой длинный указательный палец на меня и продолжил. «Тогда, как ты думаешь, что произойдёт, если ты сможешь сначала убедить себя, в самом начале твоих поисков? Другими словами, прежде чем ты начнешь чем-то заниматься, убеди себя в том, что уже можешь это делать. Что тогда произойдет? Я скажу тебе. В зависимости от того, насколько ты преуспел по части убеждения, ты уменьшишь своё время на отработку вдвое. Используй полный потенциал своего мозга, и практика занятий станет явлением прошлого. Как ты думаешь я способен играть на любом выбранном инструменте? Ты думаешь я на них на всех занимался? Ты можешь представить, чтобы такой мастер как Будда занимался, прежде чем смог бы играть на басу?»

Он выпятил свой живот и сыграл в воздухе на басу. Вид был смешной, но времени на легкомыслие не было. Мне пришлось отставить в сторону свое видение о играющем на басу Будде. Нужно было учиться.

«Эта идея мне кажется интересной. В ней даже есть смысл. Но она на уровне веришь-не веришь, верно? Это не правда. Не могу представить как она работала бы в действительности. Я имею в виду, что смог бы я по-настоящему убедить себя настолько, что мне не нужно было бы заниматься?»

«Смог бы?», отозвался он в своей знакомой манере.

«Прекрати!», ответил я в своей собственной привычной манере. «Просто скажи мне правду.»

«Правда? Что такое правда? Правда зависит от тебя. Ты сам ее создаешь, а не кто-то другой. Скажи себе, что требуется долгое время, чтобы выучить что-то, и, вероятно, так и случится. Убеди себя, что ты в конце пути, и ты обнаружишь себя оглядывающимся на начало. Все зависит от тебя.»

Он, казалось, был в этом убежден. Я не был. Он направил свой палец на меня и продолжил говорить.

«Но знай: ты не сможешь обмануть себя. Ты не можешь полусерьёзно сказать себе, что можешь что-то, и затем ожидать, что у тебя получится.
Ты должен быть честен. На всех уровнях своей сущности ты должен знать, о чём ты говоришь. Если ты хочешь что-то отработать на занятиях, то занимайся со знанием, что ты можешь сделать все, что было задумано. Не учись верить, учись знать!»

«О’кей, и как предполагается я должен делать это?»

«Как предполагается ты должен делать это?», Майкл вдернул брови и замолчал.

Я ненавидел, когда он отвечает на мои вопросы моими же вопросами, и он знал об этом. Думаю, он гордился тем, что мог вывести меня из себя так легко. Зная, что я не буду отвечать, он продолжил – то есть, продолжил раздражать меня.

«Существует миллиона два различных способов. Какой ты ищешь?», спросил он.
Негодуя, я дал саркастический ответ. «Мне нужен только под номером восемьсот сорок два.»

«А, этот. Не думаю, что ты готов к нему.» Он опустил свою голову, как будто действительно думал о нём. Я мог видеть, как он ухмыляется. Это меня беспокоило.

«Перестань ходить вокруг да около», закричал я, теряя самообладание, и стукнул кулаком по капоту автомобиля. «Ты кормишь меня этой чепухой о том, как я могу научиться не заниматься, а потом оставляешь меня в подвисшем состоянии. Научи меня тому, что я могу использовать.»

Майкл заговорил в необычном тоне. «Хмм, ты потеряешь потребность в занятиях, когда будешь готов. Не раньше, не позже.»

«И что это должно означать?»

«Я не знаю. Просто хорошо звучит. Как нечто произнесённое Йодой. Поэтому я подумал, что тоже могу попробовать. Мне нравится Йода, а тебе? Я помню, что смотрел «Звёздные Войны» в первый раз, когда мне – »

Тут я поднял руку, и сунув открытой ладонью ему в лицо, прервал его.

«Эй, ну хватит уже, достаточно! Прекрати ёрничать и вернись к вопросу. Скажи, как я могу обучаться быстрее. Я не хочу полностью избавиться от занятий. Я лишь хочу быстрее учиться. Можешь дать мне конкретный для этого инструмент или нет?»

Он заметил мою серьёзность, но не собирался останавливаться подшучивать надо мной.

«Хорошо, хорошо, остынь», ответил он. «Я вижу, ты просто хочешь отсидеться на скамейке запасных, пока я буду набирать для тебя очки. Разве не интереснее самому участвовать в игре?»

«Майкл!» Я кричал. «Хватит!» Спрыгнув с капота автомобиля, я сделал вид будто собираюсь уйти. Я не был убедителен и знал об этом, поэтому повернул назад и стукнул ногой как ребенок, что повергло его в смех. Это разозлило меня еще больше. «Прекрати играть и помоги мне!», взмолился я.

«О’кей», он затих, все еще улыбаясь. «Я буду серьёзен, но только ненадолго.»

«Спасибо.» Я чувствовал небольшую победу.

«Задай себе вопрос достаточное количество раз, и ответ появится», ответил Майкл. «А так как ты хороший малый, я тебе немного помогу.»

«Наконец-то!», простонал я.

Майкл сделал шаг поближе и положил руку мне на плечо. Глядя в глаза, о заговорил. «Мы знаем, что хорошая техника является необходимым условием, но большинство из нас не обладает хорошей техникой для её изучения. Я уже дал тебе большую часть из того, что тебе нужно знать.» Он кивнул, повернулся и изобразил уход. Он был более убедителен, чем я. Я запаниковал.

«Подожди минутку! Стой! Ты дал? Что ты имеешь в виду?», спросил я, пытаясь преодолеть свое раздражение, чтобы вспомнить, что было сказано.

Он уселся на землю и начал надевать ботинки.

«Помни», он сказал: «начинаем со знанием, что ты уже владеешь техникой. Вера не сгодится, ты должен знать всем свои существом. Использование ‘концентрации’ для фокусирования и направления твоих мыслей также ценно, как и умение пользоваться ‘отсутствием концентрации’. Это откроет твой мозг всему доступному тебе. Для достижения самых лучших результатов, ты должен знать как и когда пользоваться обоими этими инструментами. Ну, теперь-то ты понимаешь, да?»

«Нет», ответил я, оставаясь все еще запутанным.
Не завязав шнурки, он встал и сделал шаг ко мне. Когда он говорил, то говорил медленно, проявляя спокойствие святого. «Если у меня имеется музыкальный пассаж, который я хочу сыграть, но я еще не обладаю необходимой техникой, я сфокусируюсь на технике до той поры, пока не пойму точные движения, необходимые для игры наиболее эффективным способом. После этого, что обычно не занимает много времени, я переключаю свое внимание обратно в себя, туда где Музыка. Иными словами, я отпускаю технику. Я позволяю ей жить своей жизнью. Я отделяюсь от неё. Обычно, как только это сделано, техника развивается быстро и сама по себе. Если нет, то я уделяю технике ещё немного внимания. Ключ в следующем: я никогда не теряю из вида мой первоначальный замысел, который заключается в создании Музыки. Точно таким же методом я пользуюсь для разговора. Я редко думаю о разговорной технике, я просто разговариваю.»

«Наконец, я что-то понимаю», сообщил я с облегчением, дав понять, что большее из сказанного им было путанно.

«Вот, попробуй так», предложил он. «В следующий раз, когда ты настроишься на изучение чего-либо, поступай как будто ты уже делаешь это. Спроси себя: ‘Как бы это звучало, если бы я уже обладал этой техникой?’ Затем приступай! Если проделал это честно, тебе может не потребуется начинать с самого начала обучающего цикла. Ты сможешь перескочить через несколько шагов.»

«А это правильно – пропускать шаги?», спросил я. «Не рискую ли я что-то попустить?»

«Пропуск шагов может оказаться не таким уж важным, но чем лучше ты научишься пользоваться своей головой, тем больше знаний ты принесёшь с собой, независимо от количества пропущенных тобою шагов. Пока ты постоянно слушаешь, у тебя не должно быть проблем.»

Он подошел ещё на шаг ближе, его нос почти касался моего. Энергия, исходящая из его карих глаз, предупредила меня о важности того, что он собирался сказать. Произнесённые почти шёпотом, его слова прошлись по мне ознобом.

«Всякий раз, когда мы говорим о Музыке или Жизни, хорошая техника важна. Но пойми, что одного лишь изучения техники недостаточно. Ты должен сделать выбор, сознательный выбор пойти по той или иной дороге. Хорошая или плохая, каждая из них узкая, и полный разворот будет сделать достаточно трудно.

«Знай, что мозг – это мощный инструмент, и что мощь его может воздействовать на тебя как положительно, так и отрицательно. Не стоит легкомысленно подходить к его изучению. Здесь и техника, и намерение, и внимание играют роли. Многие люди засасываются в чёрную дыру сознания, и никогда не возвращаются.»

После этого замечания он сел в машину и захлопнул дверь. Указывая из окна, он сделал последние наставления.

«Не забудь потушить огонь. Один на земле, а другой в своей голове.»

Я посмотрел на траву. Она горела из-за уголька.

«Этот легко потушить», подумал я вслух и услышал, как он хохотнул внутри машины.

Пока я танцевал вокруг, наступая на пламя, я думал о сказанном им. Я не знал почему, но это прозвучало так, как будто учитель дал ученику предупреждение.

Но о чём предупреждение?

(no subject)

Содержание:

ПРЕЛЮДИЯ – Начало

ПЕРВЫЙ ТАКТ – Грув
ВТОРОЙ ТАКТ – Ноты
ТРЕТИЙ ТАКТ – Артикуляция/Длительность (1)
ТРЕТИЙ ТАКТ – Артикуляция/Длительность (2)
ЧЕТВЕТРЫЙ ТАКТ – Техника (1)
ЧЕТВЕТРЫЙ ТАКТ – Техника (2)
ПЯТЫЙ ТАКТ – Эмоции/Чувства
ШЕСТОЙ ТАКТ – Динамика
СЕДЬМОЙ ТАКТ – Ритм/Темп
ВОСЬМОЙ ТАКТ – Тон
ДЕВЯТЫЙ ТАКТ – Фразы
ДЕСЯТЫЙ ТАКТ – Тишина/Паузы
ОДИННАДЦАТЫЙ ТАКТ – Слушание
ПОСЛЕДНИЙ ТАКТ – Сон?

КОДА

ЧЕТВЕРТЫЙ ТАКТ

Техника (1)


Ты пользуешься магией?

Да, пользуюсь. Она называется техникой.


Мне нечего было сказать. Мгновение я оставался на месте, позволяя его словам осесть в моём мозгу. Ветерок дунул в лицо, когда он развернулся и пошел прочь. Воздух холодком прошёл по коже.  Каким-то образом, я чувствовал, что его слова были связаны с дуновением. Не могу этого объяснить, но ощущалось, будто сказанное им передавалось в мои уши через воздух ветром. И подобно ветру оно действовало до того, как я мог это увидеть.

Собрав наши палочки для мороженого, мы не проронили ни слова на протяжении всего обратного пути к машине. Когда мы пришли, Майкл нарушил молчание.

«Смотри», сказал он.

Я не заметил этого, но по пути он подобрал два небольших кусочка дерева. Один был прямой тонкой круглой палочкой длиной приблизительно треть метра. Другой представлял собой короткую плоскую дощечку, чуть потолще чем палочка. Он опустился на одно колено, положив плоскую дощечку на землю. Удерживая дощечку ногой, он стал держать более длинную палочку ладонями, перпендикулярно плоской дощечке (сформировав перевернутую букву Т).

Быстро тря сомкнутыми ладонями, он вращал палочку туда-сюда.  С нависшим над руками телом, обеспечивающим давление вниз, он заставлял палочку при вращении тереться по дощечке, создавая энергию трения и тепло. Через несколько секунд он прекратил крутить палочку.

«Посмотри», сказал он.

Я посмотрел вниз – рядом с плоской дощечкой лежал красный уголёк. Позволив мне внимательно разглядеть, он перенёс уголёк в комок из сухой травы. Затем он осторожно поднял комок и подул на него три раза. При третьем дуновении всё это схватилось пламенем прямо у него в руках. Было одновременно удивительно и красиво наблюдать такое.

Майкл сказал мне, что сделанное им называется ручным трением. Однажды я видел в телевизионном шоу добычу огня таким способом, но никогда не видел ничего подобного тому, что продемонстрировал Майкл. Весь процесс занял у него меньше минуты, и, если бы он не останавливался, чтобы дать мне взглянуть, вероятно, он уложился бы в тридцать секунд. (Приблизительно годом позже я практиковался в добыче огня, пользуясь ручным трением или трением с помощью веревки, натянутой на другую палочку. Это было нелегко сделать. Извлечь огонь за такое короткое время всё еще кажется почти невозможным делом.)

Подержав несколько секунд горящий клочок, Майкл бросил его на землю и взглянул на меня.

«Твоя очередь», предложил он, затаптывая огонь.

«Хорошо, я попытаюсь.»

Я опустился на колени и сделал всё возможное, чтобы повторить то, что только что видел, практически разломав обе деревянные детали в процессе. Палочка в моих руках постоянно качалась по бокам, соскальзывая с плоской дощечки на земле. Приблизительно через две минуты мучений я оказался вымотанным. Я бросил палочку и сел, уставший и потный.

Майкл хихикнул, взял палочку и заставил дерево дымиться опять через несколько секунд.

«Как ты делаешь это?», спросил я, все еще без дыхания. «Ты пользуешься магией?», я только наполовину шутил.

«Да, пользуюсь. Она называется техникой», ответил он. Без соответствующей техники, ничего не получится.

«Можешь научить меня соответствующей технике по добыче огня?», спросил я, забыв одно из его первых правил.

«Нет, не могу», ответил он со своей знакомой хитрой усмешкой.

«Почему нет?», я спросил. «А, ну да. Можешь показать мне соответствующую технику?», я постепенно привыкал к его стилю обучения.

«Мне будет приятно.»

Мы опустились вниз, и он показал мне, как и куда мне ставить руки и ноги. Он пояснил, что причина, почему палочка, сделанная из канадского мелколепестника, качалась на кедровой дощечке, состояла в том, что я потакал своей сильной руке.

«Пользуйся обеими руками одинаково», наставлял он. «Большинство музыкантов потакают своей сильной руке. Они могут никогда не осознать этого, но, если проблема не будет исправлена, она непременно будет препятствовать их прогрессу. А здесь», он указал на палочки: «если проблема не будет исправлена, ты никогда не добудешь огонь.»

После нескольких попыток и остановок, поправок и настроек у меня появился дым. Не очень много, но это был дым. Майкл смеялся и говорил, что я слишком много потею, пытаясь добыть огонь. Я отвалился на землю. Я был измотан и тяжело дышал. Говорил Майкл. Поэтому у меня не было необходимости что-либо говорить.

«Для игры Музыки хорошая техника является обязательным условием. Ты можешь знать все ноты в мире. У тебя могут быть самые лучшие идеи в мире, но тебе требуется хорошая техника, чтобы воплотить их. Твоя техника может даже быть неортодоксальной, но если она неадекватна, ты не сможешь свободно выражать себя. Вместо этого ты начнешь раздражаться. Хорошая техника позволяет тебе пользоваться всеми другими элементами Музыки по желанию.»

Он опустился на колени и принялся изготавливать еще один уголёк с той же лёгкостью, с которой проделал это в первый раз.  Во время процесса он никогда не прекращал говорить. Я отдыхал на земле, наблюдая и слушая.

«Твоя техника должна быть на таком высоком уровне, чтобы ты мог забыть о ней.  В конце концов ты забудешь даже о своём басе. Только тогда ты вспомнишь, как играть Музыку. Подумай о речи. Когда ты говоришь, слова являются твоими нотами. Твой язык, диафрагма, рот, зубы, губы и остальное – твои инструменты. Как ты ими пользуешься, чтобы проталкивать воздух через голосовые связки и губы для формирования слов, является твоей техникой, но ты редко думаешь о ней.»

Его уголёк все еще дымился, поэтому я бросил на него немного травы. Трава была влажной и почти затушила уголёк, но Майкл пришёл на помощь. Легонько дунув на него пару раз, он заставил его дымиться уже через несколько секунд.

«Когда ты был младенцем», продолжил он: «твоя техника не была достаточно адекватной, чтобы ты мог разговаривать как другие. Ты постоянно бормотал, пытаясь чтобы у тебя получилось и тебя понимали. Недостаточное обладание контролем над своим инструментом приводило тебя в слёзы.»

Он смешно скуксился, показывая расстроенного ребенка. Это вызвало у меня смех.

«После многих месяцев ты наконец достиг управления, позволявшего тебе говорить то, что ты хотел сказать. Это сделало тебя счастливым. Чувство радости двигало тебя к дальнейшим знаниям.»

Он встал с улыбкой, воздев руки в воздух.

«Заметь, ты не развивал свою технику речи через кропотливые упражнения, по крайней мере не через такие упражнения, с которыми ты знаком. Твои родители не запирали тебя в комнате и не заставляли заниматься по три часа в день, не заставляли тебя посещать уроки. Ты научился говорить естественным образом. Музыканты могли бы получить пользу от рассмотрения этого процесса.

«Когда мы учимся Музыке, мы считаем, что нам необходимо очень сильно концентрироваться на чем-то, пока мы не достигнем успеха. Мы также думаем, что нам нужно спрятаться, как мы говорим, в ‘домике’ по крайней мере на несколько часов каждый день и сфокусироваться над тем, что делаем. Мы отрабатываем гаммы, лады и навыки снова и снова, пока они не станут второй натурой. Такой путь, мы считаем, является единственным, чтобы достигнуть уровня музыкального мастерства. Я предлагаю другой путь.»

Он нагнулся к угольку и взмахнул рукой, создав воздушный поток. Когда он выпрямлялся, трава вспыхнула. Мои глаза расширились. Он не прореагировал.

«Приходится ли тебе концентрироваться, чтобы говорить на английском?», поинтересовался он. «Когда ты играешь Музыку лучше всего, концентрируешься ли ты? Приходится ли тебе концентрироваться каждый раз, когда ты делаешь что-нибудь хорошо? Нет, ты так не делаешь.»

Я был напряжен, но он выглядел спокойным. Упорно концентрируясь, я пытался держаться того, что он делал и о чём говорил. Раздваиваясь между слушанием его слов и наблюдением за его манипуляциями с огнём, я начал отставать. Он снова заговорил, поэтому мне пришлось собрать все свои силы, чтобы держать внимание.

«Если к тебе прямо сейчас подойдет полицейский и потребует, чтобы ты прошёл по прямой линии, вероятно, тебе будет это нелегко сделать. Почему?» Он выпрямился и стал изображать походку по натянутой веревке. «Потому что ты начнешь концентрироваться на том, чтобы проделать это ‘правильно’.»

Он упал на землю, как будто потерял равновесие. И посмотрев на меня, продолжил. «Тебе не нужно концентрироваться, чтобы ходить. Поэтому, когда ты начинаешь концентрироваться, телу это не нравится, и ты теряешь равновесие. Если ты станешь проделывать подобное перед полицейским, то можешь угодить в тюрьму. И именно это происходит с большинством из нас, когда мы пытаемся играть Музыку. Мы позволяем себе угодить в тюрьму нашего собственного мышления.» Он сжал кулаки перед собой, изобразив человека за решёткой.

«Есть время для концентрации, а есть время для отсутствия концентрации», сказал он. «Концентрация подобна фокусированию солнечных лучей в одну точку с помощью увеличительного стекла. Удивительное количество тепла можно произвести таким способом. Ты делал так в детстве. Я прав?»

Я улыбнулся, но не ответил. Конечно, он был прав. Я подумал о том, как несколько раз играл с огнем как ребенок. Мне всегда нравилось зажигать огонь увеличительным стеклом. Было что-то интригующее в фокусировании солнечных лучей в одну точку. Я подумал о возможностях такого действия с мышлением человека. Прежде, чем продолжить, Майкл уселся в позу лотоса и прервал мои воспоминания о детстве.

«Концентрация или фокусирование отлично подходят для направления собственных мыслей или воли. Под этим подразумевается закрытие мышления таким образом, чтобы отсечь все лишние факторы, за исключением одной единственной цели, к которой ты стремишься.»

Положив руки на колени, он повернул их ладонями вверх, соединив в касании большие и средние пальцы. Закрыв глаза, он продолжал говорить.

«Можно достигать чудес с помощью подобного рода концентрации, но для этого требуется контроль. Если используется подходящий метод или техника, мозг может производить гораздо больше тепла, чем самое большое увеличительное стекло. Но в зависимости от ситуации, такое использование мозга может оказаться не самым продуктивным.

«Когда наступает время получать информацию, открытое мышление работает лучше.» Он открыл глаза, чтобы подчеркнуть произнесенное. «Это подобно снятию нагрузки с твоего мозга и открытию его к любой информации извне. Мозг не может достичь своего истинного потенциала до тех пор, пока он не отработал каждую из этих техник. Подобно инь и янь, они действуют сообща, образуя единство. Если ты не хочешь концентрироваться каждый раз, когда играешь на своём басу, тебе не следует концентрироваться каждый раз во время занятий.»

Мне следовало осознать это самому. Концентрация, требуемая лишь для создания музыки, была мне ненавистна. Я знал, что играл лучше всего тогда, когда совсем не концентрировался; я находился в «зоне». Все еще недовольный собой из-за степени концентрации в данный момент, я пребывал в молчании и слушал.

«Дети знают, как делать это инстинктивно, но большинство взрослых неосознанно делают все возможное, чтобы лишить себя этого прекрасного качества. Дети учатся быстрее большинства взрослых, потому что их ум открыт. Они могут не понимать, что делают, но открывая свои умы для всей имеющейся информации, их способности к воображению и творчеству становятся безграничными, что показывает безграничность их потенциала. Ты не получишь такой вид воображения через концентрацию»

Никогда не оставаясь сидеть спокойно надолго, Майкл обычно сам был похож на ребенка. Но вопреки своей превычке жестикулировать, в этот раз он дольше обычного оставался сидеть в одном положении. Все еще пребывая в позе лотоса, он снял шляпу и помахал ею над до сих пор тлеющим рядом угольком. Выглядело так, будто он подавал дымовые сигналы. Теперь, пользуясь шляпой для жестикуляций, он продолжил говорить.

«Как и этот дым, знание находится в воздухе. Все знания, которые когда-либо существовали, или будут существовать, уже здесь: именно здесь, именно сейчас. Если ты способен настроиться на правильную частоту, ты можешь извлечь любую информацию, которую хочешь. Мы думаем, что мозг создает информацию, но я здесь для того, чтобы сказать, что мозг ничего не создает. Мозг получает. А если точнее, он открывает. Было бы само по себе чудом представлять, что всё в этом мире происходит из мозга, слизистой массы размером с грейпфрут. Мозг может получать информацию и использовать ее. Но создавать? Нет!» Он наклонил голову, качая ею в стороны.

Затем он быстро взмахнул пальцем через дым. Тот закружился и метнулся подобно змее. Дым медленно пританцовывал, приближаясь ко мне. Я отклонился назад, представляя, как раздвоенный язык пробует воздух и проверяет мой уровень комфорта.

Когда змея растворилась, Майкл положил шляпу на землю, полностью прикрыв ею уголёк. Из-за этого шляпа начала дымиться. Я вновь оказался обескуражен его действиями. Наслаждаясь моим смущенным видом, он улыбнулся и продолжил говорить.

«Музыка слышится из радиоприемника, но разве Музыка в этой коробочке? Музыка находится в воздухе. У радиоприемника есть возможность настраиваться на соответствующую частоту и ловить ту Музыку, которая нужна, но сам он не создает её.

«Представь, если бы радиоприёмник мог включаться и играть всю Музыку сразу. В результате установился бы хаос. Пока он не ‘настроен’ на то, что мы хотим поймать он, по существу, ещё и не работает. Многие люди теряют контроль в Жизни именно таким образом. Они открываются ‘Всему’ без надлежащего контроля, необходимого для сбора всей информации. Результатом чего, если не подготовиться, становится хаос. Помни, всё знание находится в воздухе. А так как ты дышишь этим воздухом, то всё оно внутри тебя. Пример с радиоприемником отлично демонстрирует, о чём я тут рассуждаю.»

Закончив свой монолог, он надел всё еще дымящуюся шляпу обратно на голову, создав впечатление, что его голова горит. Он гордо улыбнулся, сидя в своей позе со скрещенными ногами. Я снова подивился насколько по-детски могли выглядеть поступки этого странного человека. У меня появилось чувство, что он пользовался техникой радио, чтобы получить ту информацию, которой меня потчевал. Он казался слишком сумасшедшим, чтобы доходить до всего этого самостоятельно.

Я мог бы воспользоваться этим методом. Конечно, было бы здорово иметь возможность не держать в голове все свои знания всё время. Мне представилось, что моя голова тоже дымится.

И вдруг я понял кое-что относительно моего собственного метода обучения. Как правило, я пытался блокировать все другие вещи, чтобы запихнуть в свою голову новую информацию. Это редко удавалось. Мой мозг, будучи уже набитым, обычно выплёвывал информацию обратно. На двери моего мозга мне представлялась табличка «Мест нет». Не надо, пожалуйста, больше никакой информации.

Как будто читая мои мысли, Майкл спросил: «Какое отношение это имеет к технике?»

«Думаю, что знаю», ответил я.

Майкл надел свою шляпу мне на голову. Она все еще дымилась.

«Тогда», приказал он: «не думай: либо ты знаешь, либо нет. Расскажи, что ты знаешь.»

«Хорошо, когда я играю лучше всего, я не думаю. Я нахожусь в ‘зоне’. Музыка течет через меня, но когда я делаю ошибку этот поток иногда прерывается. Мои ошибки часто происходят из-за раздражения, а делание ошибок часто заставляет меня раздражаться. Зачастую, в основе проблемы находится плохая техника. Плохая техника лишает меня свободы выражения. Как будто я слышу то, что хочу сыграть, но моя техника не позволяет это воплотить.

«Теперь», продолжал я: «чтобы я играл свободно, мне необходима хорошая техника, но я не хочу больше думать о технике, когда играю. Также, как не хочу думать о своем рте во время разговора. Поэтому, во время занятий я пользуюсь ‘концентрацией’ чтобы достичь полного комфорта в использовании техники. Комбинация двух методов концентрации позволяет получить мне полное понимание техники.»

Я удивился самому себе. Каким-то образом я наконец-то до этого дошёл. Я не знал, откуда приходила информация, но я был открыт для неё, и она протекала через меня. Я не готов был останавливаться. Чувствуя энергию, я продолжил.

«Если ‘отсутствие концентрации’ это то, куда я должен прийти, я должен добавить это в план моих занятий. Комбинирование ‘концентрации’ и ‘отсутствием концентрации’ является необходимым для завершения круга. Это, как ты сказал, подобно инь и янь. Обе части нужны, чтобы создать целое. Мы знаем как концентрироваться, и мы знаем как развивать концентрацию, но разве мы знаем как отрабатывать ‘отсутствие концентрации’? Мне нужно понять, как завершить круг.»

«Чем ты можешь пользоваться, чтобы практиковать ‘отсутствие концентрации’?», спросил Майкл, снимая с моей головы все еще дымящуюся шляпу.

«Телевизором», ответил я. Для меня это было легко.

«Ты считаешь, что телевизор может помочь?»

(продолжение)


(no subject)

Содержание:

ПРЕЛЮДИЯ – Начало

ПЕРВЫЙ ТАКТ – Грув
ВТОРОЙ ТАКТ – Ноты
ТРЕТИЙ ТАКТ – Артикуляция/Длительность (1)

ТРЕТИЙ ТАКТ – Артикуляция/Длительность (2)
ЧЕТВЕТРЫЙ ТАКТ – Техника
ПЯТЫЙ ТАКТ – Эмоции/Чувства
ШЕСТОЙ ТАКТ – Динамика
СЕДЬМОЙ ТАКТ – Ритм/Темп
ВОСЬМОЙ ТАКТ – Тон
ДЕВЯТЫЙ ТАКТ – Фразы
ДЕСЯТЫЙ ТАКТ – Тишина/Паузы
ОДИННАДЦАТЫЙ ТАКТ – Слушание
ПОСЛЕДНИЙ ТАКТ – Сон?

КОДА

ТРЕТИЙ ТАКТ

Артикуляция/Длительность (2)
Мы проехали по прекрасной извилистой дороге в округ Читам, который был окружен круглыми холмами на востоке и длинной узкой рекой Харпет на западе. Ландшафт в это время дня был великолепен. Низкое утреннее солнце светило сквозь деревья и, отражаясь от оставшихся дубовых и гикори листьев, наполняло воздух волшебством.

Темная c рябью река ползла и извивалась как змея, искушая нас отведать запретный плод, который находился прямо на другой её стороне. Мне было сказано припарковать автомобиль на правой стороне дороги возле одного из поворотов реки. Потом мы прошли вверх по крутой редко используемой тропинке на вершину утеса Мэйс.

Утес Мэйс – это высокий холм, покрытый порослью сосны и кедровыми деревьями, с которого открывается вид на реку. Подножный покров – в основном ядовитый плющ – настолько плотен, что служит подобно барьеру, охраняющему гору. Немногие случайные гуляющие рискнут проходить через него.

На вершине утеса находится низкая плоская скала, удобная для сидения, с вырезанным изображением в середине. Эта вырезка известна как Петроглиф утеса Мэйс. Исследователи гадают относительно его значения годами, но так и не пришли к какому-либо выводу. Всё, что они знают, состоит в том, что он индейского происхождения, и что ему сотни лет. Всё, что я знаю, так это то, что с вершины утеса открывается захватывающий вид.

Майкл встал с закрытыми глазами и с поднятыми над головой руками. Он сделал три глубоких вдоха. Я не знал, что мне полагалось делать, поэтому я просто стоял и наблюдал. Я мог бы сказать, что для него – это священное место, и ждал, что он мне скажет по этому поводу. Особенно я хотел узнать о резьбе в скале. Вместо этого, закончив дыхательные упражнения, он сел прямо на резьбу, будто её здесь и не было и указал рукой через реку.

«Посмотри», сказал он: «сквозь деревья. Это место называется поляна Курганов. Сотни лет назад для коренных жителей Америки это место было священным. Некоторые из тех индейцев все еще возвращаются сюда по сей день.»

Я не знал, говорил ли он о живущих ныне потомках коренных жителей Америки или о духах из далекого прошлого. Я видел в Нэшвилле не так много индейцев. Так что, если духи всё ещё витают вокруг, то откуда он мог знать. Мог ли он их видеть? Чувствовать их? Или он просто опять играет с моим мозгом? Ему ведь полагалось учить меня музыке, поэтому я не стал переспрашивать.

Я насчитал тринадцать курганов разных размеров, окружавших один большой курган, расположенный посередине. Говорили, что большой курган был по крайней мере шесть метров в высоту. Они были разбросаны вокруг широкого открытого поля и с нашей смотровой площадки выглядели как небольшие пупырышки на земле. Трудно было поверить, что они действительно настолько большие.

«Это ноты, большие ноты», сказал Майкл, кивая на другую сторону реки с курганами.

«Что ты имеешь в виду?», спросил я.

«Знаки, оставленные коренными жителями. Эти курганы как большие ноты. Но тебе надо быть вдали от них, чтобы ты смог прочесть их как группу. Том Браун младший – следопыт, поэтому он назвал бы их следами. Я музыкант, поэтому я зову их нотами. Если хороший следопыт может многое рассказать о людях, оставивших эти следы, то хороший музыкант должен в состоянии сделать тоже самое.»

После нескольких минут музыкального созерцания курганов Майкл нарушил молчание.

«Чтение следов подобно чтению Музыки так же, как оставление следов похоже на игру Музыки. Нет способа пересечь местность, не оставив следов. Не имеет значение, будет ли ландшафт природным или музыкальным. С каждым твоим движением и с каждой сыгранной нотой ты оставляешь частичку себя позади. Нет возможности избежать этого.

«Теперь, следопыт», объяснял он, продолжая смотреть на поле: «если он хороший следопыт, он может заглянуть прямо в душу того, кто оставил следы. Следопыт может рассказать, о чем думал создатель следов, что он чувствовал и так далее. Хороший музыкант должен быть способен делать тоже самое. Чтобы этому научиться потребуется время, усердие и интуиция. Но так как ты уже можешь читать Музыку, к тебе это должно прийти легко.»

Я слышал о чтении по ладоням, чайным листам, волосяным фолликулам, глазам, а книга Брауна даже говорила о чтении по следам, но никогда до этого я не слышал о чтении музыки, по крайней мере таким способом.

«Взгляни хорошенько на эти курганы», настаивал Майкл, обводя рукой горизонт. «Созерцание их в целом очень похоже на взгляд на музыкальную композицию. Хороший чтец может составить представление о звучании музыкальной композиции, точно также взглянув на нее в целом. А сейчас, чтобы получить более подробные детали о Музыке, нам необходимо подойти поближе. Пойдем!»

Без промедления он бросился бежать вниз. Он несся с этой небольшой горы как олень, и я прикладывал все свои усилия, чтобы не отставать. К тому времени, когда я добрался до подножия, Майкл уже пересекал реку и направлялся к курганам. Когда я наконец догнал его, он стоял на вершине большого кургана, который, как я сейчас заметил, был пологим сверху, образуя небольшое плато. С этой точки он мог отчетливо видеть, как меньшие, в форме подковы, курганы были расположены вокруг самого большого кургана.

«Тоника», констатировал Майкл.

«Что?»

«Тоника, ты нашёл ее. Ты стоишь на ней. Видишь, как этот курган похож на центр в музыкальной композиции? Все остальное здесь призвано поддержать этот большой курган.»

«Вижу», ответил я, силясь понять. «Дай-ка попробую. Большой курган, на котором мы стоим, подобен тонике в песне. Все другие курганы тут находятся для того, чтобы помочь определить тонику. Этот курган должен был быть возведен первым, прежде остальных курганов, или другими словами, раньше остальных нот. Стоя здесь в центре понятно, что меньшие курганы здесь находятся для того, чтобы оказать поддержку большому кургану. Так что, соотнося эти курганы с музыкой, я могу видеть, что перво-наперво нужно определить тонику. Как получилось?»

«Очень хорошо», ответил он. «Но как я говорил ранее, первое может и не быть тоникой.»

«Верно, грув, но в данной ситуации мы говорим о курганах. Погоди-ка минутку! Ты хочешь сказать, что индейцы сначала установили грув, еще до строительства курганов?»

«Да!»

«Каким образом?». Я представил, как индейцы танцуют под музыку во время строительства курганов. Я знал, что он не это имел в виду, но я не мог найти связь. По крайней мере, пока не мог.

«О чем они думали, прежде чем поставить здесь курганы?», спросил он.

Я попытался придумать ответ, но сам процесс попытки, казалось, отодвинул его.

«Я не знаю.»

«Ты ищешь ответы так же, как ты ищешь ноты. Давай откажемся от необходимости быть во главе.», напутствовал Майкл.

Я не совсем ухватил то, о чем он говорил, но попытался расслабиться. Не помогло. Я все равно не мог найти ответа.

«Ты не мог бы дать мне подсказку?», спросил я.

«Завтра мы построим точную копию этого кургана на твоем заднем дворе. Идет?»

«Зачем?», спросил я, не улавливая его логику.

«Наконец-то! Я думал, что ты никогда не найдешь ответа.»

«О чем ты говоришь?», я был в полном замешательстве.

«Ты даже не ухватываешь ответы, когда они приходят к тебе. Все еще хуже, чем я думал.» Майкл склонил свою голову. Глядя на то, как дергалась его голова, я мог бы сказать, что он пытался скрыть свой смех.

В раздражении я поднял вверх руки. «Я все равно не догоняю.»

«Почему!», брякнул Майкл.

Чувствуя еще большее раздражение, мне пришлось сдерживаться от крика. «Я не знаю почему.»

«Нет, послушай, им нужно было ‘зачем/почему’, причина, прежде чем они поставили курганы. Они ведь не просто однажды днем решили поставить здесь курганы. У них была причина сделать это. Потом они решили, где их ставить. Где поместить курганы – вот в чем ключ (тоника – прим. перев.). Зачем их ставить на первое место – в этом грув.»

«Хорошо, теперь понял.», я издал глубокий вздох облегчения. «Это было не так уж просто. Конечно, у них была причина поставить здесь курганы. Им нужна была причина ‘зачем’ прежде, чем они решали ‘где’ поставить их, и никак наоборот. Теперь я это ясно понимаю.»

«Да, и теперь ты понимаешь, как их причина была их ‘грувом’, правильно?», спросил он.

«Да, понимаю. И какова же была причина у них, чтобы поставить здесь курганы?», спросил я.

«Давай взглянем поближе и посмотрим, какие идеи нас посетят.»

Он полез в свою поясную сумку и вытащит оттуда пригоршню палочек для мороженного. Я не понимал, зачем они нужны. Он начал ходит вокруг большого кургана, втыкая палочки в землю. К тому времени, когда он закончил, появились ряды палочек, направленных от и к кургану во всех направлениях.

«Посмотри сюда. Что ты видишь?» Он указывал на землю.

«Траву», ответил я, немного посмеиваясь.

Он опустился на колени и жестами показал мне сделать то же самое. Положив свои руки на траву, от осторожно раздвинул стебли. «Вспомни Тома Брауна», предложил он.

Я ответил сразу же. «След, я вижу его.»

«Да, здесь на открытой местности на вершинах курганов следы оленей», ответил он, вставая. «Каждый из этих рядов палочек отмечает путь различного животного, пришедшего к вершине этого кургана.»

«Я вижу палочки, но мне трудно увидеть следы», признался я.

«Если, будучи в комнате, ты настраиваешь свой мозг на голубой цвет, всякий голубой предмет выпрыгнет на тебя. Всё, что тебе нужно сделать здесь, это настроить свой мозг на внешний вид следа, который я только что показал тебе. Затем, как и с голубым цветом, появятся остальные следы.»

Я понимал, о чем он говорит. Я раньше проделывал с цветами подобное много раз. Я мог вызвать у себя узнавание любого цвета в комнате простой мыслью об этом цвете. Как только я фокусировал свое внимание, всё, что было в комнате близко по цвету к тому, о котором я думал, начинало выделяться. Концентрируясь на другом цвете, я мог заставить выделяться его. Я решил попытаться проделать это со следом.

Я посмотрел вниз и сфокусировался на оленьем следе у наших ног. Он был слегка темнее, чем остальная трава. Пользуясь своим периферическим зрением, я отвел глаза и посмотрел вокруг кургана,. К моему удивлению, я смог увидеть ряды маленьких темных кружков вокруг повсюду.

«Я вижу их!», воскликнул я.

«Конечно, видишь. Вокруг этих курганов следы животных повсеместно. Скажи мне вот что. Почему, ты думаешь, животные, рискуя своими жизнями, приходят сюда? Здесь на вершине кургана нет ни пищи, ни воды, и они оказываются на открытой местности, на которой они не любят находится. Что притягивает их на это место?

«Может быть здесь есть что-то для животных, чего мы не видим.», ответил я.

«Точно!», воскликнул Майкл с возбуждением. «И может быть здесь было что-то и для коренных жителей. И может быть есть что-то для нас, но мы просто не видим этого. Как мы называем то, что не видим, но знаем, что оно здесь?».

«Дух».

«Именно! Дух, ощущаемый, но не видимый. Музыка точно такая же. Ты можешь увидеть Музыку? Нет? Тогда в чем состоит реальность, я тебя спрашиваю?»

Я слышал, что музыка вещь духовная, но он высказал это так, что для меня появился смысл.

Внезапно, не дожидаясь моего ответа, Майкл снял свои ботинки и устремился вниз с холма на четвереньках, как животное. Выглядело смешно. Он скакал вверх и вниз, вперед и назад. Поворачивая и мечась, как будто сошёл с ума, он пробежал вокруг всего кургана. Я видел, как белки так себя ведут, но чтобы человек...

Его лицо выражало радость. Глаза сияли как у щенка, впервые увидевшего снег. Мне это тоже казалось забавным, но я нашел в себе смелости присоединяться к нему. Вынув палочки одного ряда, он положил их рядом с каждым следом. Затем поманил меня присоединиться к нему у подножья кургана. Конечно, я подошёл.

«Смотри», сказал он. «Музыкальный манускрипт.»

«Что ты имеешь в виду?», спросил я.

«Если ты позволишь следу быть нотой, а палочке стать штилем, то каждый след станет выглядеть как музыкальная нота. Тогда ты сможешь прочитать походку животного как произведение Музыки.»

«Круто!»

«Кроме этого», добавил Майкл: «подметив, как ноги животного ‘атакуют’ землю, ты сможешь еще больше рассказать о нем. Обычно, чем резче атака каждой ноги, тем меньшее время нога задерживается на земле. Это очень похоже на Музыку.»

Я прочитал в книге о следах, что походки говорили о том, двигалось ли животное быстро или медленно, и что по обзору краев следа можно было судить о направлении и намерении животного. После того, как Майкл показал мне, как читать группу оленьих следов подобно музыкальному такту, я смог проделать это. Я сразу же мог сказать, что олень бежал галопом, если следы резко врезались в землю группами по четыре. Следы группами по два означали, что олень передвигался медленнее.

До меня тут же дошло, что то же самое справедливо и для музыки. Четыре ноты в такте в противоположность двум нотам в такте с первого взгляда дают понимание того, насколько быстро движутся ноты. Тот факт, что олень бежал по полю, но ходил по верхушке открытого кургана, давал понять, что ему было там комфортно.

Уделяя внимание тому, насколько отчетливы края следов от копыт оленя, я мог сказать когда животное собиралось сменить направление. Я не мог понять, как Майклу удавалось предсказывать эти изменения направлений, пока он не показал, на что я должен смотреть. Теперь, когда я мог это делать, я чувствовал себя Шерлоком Холмсом.

Он показал мне, как вычислить, в какую сторону смотрело животное, основываясь на том, как его ноги ударяли по земле. Он также рассказал мне, что, если посмореть глубже в следы, мы сможем глубже заглянуть в хозяина следов. Майкл полагал, что многие внутренние вещи о животном или человеке можно распознать по изучению его следов. Я не понимал что он подразумевает под ‘внутренними вещами’, но того, что он уже показал мне, было достаточно. Обладание возможностью рассказывать столь многое через простое наблюдение земли мне казалось магическим. Я мог только догадываться, на что это могло быть похоже, при использовании таких возможностей при прослушивании чьей-либо музыки.

Грустный человек часто играет музыку в минорной тональности, в то время как мажорная тональность предполагает счастливый настрой. Это я уже знал. Я даже уже мог сказать, когда человек чрезвычайно нервный через простое слушание его музыки. Может быть, подобно следам, музыка является дверью, позволяющей заглянуть в душу человека. Мысль об этом была очень интригующей. Мне не терпелось узнать больше.

«Это место духов.», заговорил Майкл после того, как мы проскакали галопом обратно на вершину холма. «Индейцы знают об этом. Животные знают об этом, и теперь ты знаешь об этом.»

«Но какие у тебя доказательства? Откуда ты знаешь, что это место духов? Чем оно отличается от других мест?», поинтересовался я.

«Доказательство? Что такое доказательство, как не чья-то точка зрения? И скажи мне, насколько, так или иначе, важно доказательство? Разве ты не учишься по опыту? Вот он и важен!»

«Но что делает это место более духовным, чем любое другое?», спросил я.

«Я не говорил, что это место более духовно, чем любое другое место», продолжил он. «Я сказал, что это место духов и коренные жители знают об этом. Подумай вот о чем: ты смотрел на это место с вершины утеса Мэйс и увидел красоту. А сейчас ты смотришь на следы животных, которые ходили по кургану, и все равно видишь красоту. Теперь закрой глаза и скажи мне, что ты видишь.»

Я сделал как он попросил и вновь увидел красоту.

«Хорошо. С четырех разных точек ты увидел это чудесное место, и каждый вид генерировал одинаковое чувство – чувство красоты! Как тут можно ошибиться?

«Красота – это то, что ты испытываешь, а не то, что можно доказать. Ты можешь сказать, что такое красота, или ты можешь всего лишь предложить мне свою точку зрения о ней? Может ли наука дать определение красоты? Ты можешь её увидеть или прикоснуться к ней, или ты только видишь и прикасаешься к чему-то, что обладает её качеством? Красота невидима, индивидуальна и неосязаема. Интересно, не правда ли? Это то, что ты знаешь, но технически она не здесь. Как такое может быть? Подобно Музыке она живет внутри тебя, и ты накладываешь её качества на то, что сам выбираешь.

«Люди говорят о красоте столетиями. Один мудрец в XIX веке сказал: ‘Красота там, где многое, все еще воспринимаемое как многое, становится единым’. В этом изречении есть правда, но в упрощенном виде можно сказать иначе, как сделал другой мудрец. Он написал: ‘Красота – это правда, правда – это красота. ’ Это легко понять.»

Выпрямившись, он широко раскинул свои руки и закрыл глаза.

«Индейцы знали и все ещё знают, что это духовное место, потому что они таким выбрали его. И обосновались здесь, на излучине прекрасной реки Харпет. И ты можешь видеть почему.»

Он быстро открыл глаза, и наклонившсь вперед, собрался задать мне последний вопрос.

«Если это место прекрасно, а ‘красота’ невидима, тогда что это за место?»

«Духовное место!», воскликнул я.

«Спасибо! Теперь мы можем идти.»

(no subject)

Содержание:

ПРЕЛЮДИЯ – Начало

ПЕРВЫЙ ТАКТ – Грув
ВТОРОЙ ТАКТ – Ноты
ТРЕТИЙ ТАКТ – Артикуляция/Длительность (1)
ТРЕТИЙ ТАКТ – Артикуляция/Длительность (2)
ЧЕТВЕТРЫЙ ТАКТ – Техника
ПЯТЫЙ ТАКТ – Эмоции/Чувства
ШЕСТОЙ ТАКТ – Динамика
СЕДЬМОЙ ТАКТ – Ритм/Темп
ВОСЬМОЙ ТАКТ – Тон
ДЕВЯТЫЙ ТАКТ – Фразы
ДЕСЯТЫЙ ТАКТ – Тишина/Паузы
ОДИННАДЦАТЫЙ ТАКТ – Слушание
ПОСЛЕДНИЙ ТАКТ – Сон?

КОДА

ТРЕТИЙ ТАКТ

Артикуляция/Длительность (1)



Каждым своим движением и каждой сыгранной нотой
ты оставляешь позади частичку себя.

Мы играли несколько часов, просто забавлялись вдвоем. Не помню, когда я так делал в последний раз без ожидания оплаты. Стремясь узнать побольше, я попросил Майкла поучить меня другим элементам музыки.

«Позже», ответил он: «Сначала я хочу показать тебе побольше о нотах. Давай-ка взглянем на них по-другому, прежде чем станет совсем поздно и пойдем баиньки. То, как мы смотрим на ноты, оказывается хорошим примером, как мы смотрим на Жизнь.»

«Как мы смотрим на жизнь? Что ты имеешь в виду?»
Он сыграл на гитаре До и До-диез одновременно.

«Как звучит?», спросил он.

«Ужасно! Звучит, как будто две ноты друг о друга бьются», ответил я с гримасой.

«Типичный ответ», сказал он обыденным тоном. «Сейчас, если я подниму ноту До на октаву выше и сыграю опять эти две ноты, как звучит сейчас?»

«Теперь звучит нормально», ответил я. «Нота До образовала большую септиму, что послужило ключевым фактором в создании благозвучного аккорда. Круто.»

«Верно. Учебник говорит нам, что две ноты, сыгранные рядом и отстоящие друг от друга на полтона, будут сталкиваться и прозвучат диссонансом, но если мы передвинем нижнюю ноту на октаву выше, то эти же вместе взятые ноты зазвучат хорошо. Почему так? Это ж те же самые две ноты, почему же они в одном случае диссонируют, а в другом – звучат красиво? В этом где-то кроется урок о Жизни.»

Интересно, подумал я. «То есть ты говоришь, что жизненные ситуации, которые могут казаться ужасными, могут и не быть ‘неправильными’, они могут просто оказаться в неправильной октаве?»

«Это ты так говоришь, но я соглашусь с тобой. Продолжай развивать эту мысль.»

«Окей, я никогда не думал об этом, но попытаюсь. Что если так? Если мы сможем научиться изменять наш угол зрения и будем наблюдать негативные явления в другой ‘октаве’, то мы сможем увидеть красоту во всех вещах и ситуациях.»

«Браво! Принимается. Очень четко, просто и в точку. Все ситуации и все люди содержат в себе красоту, но нам следует увидеть её. Когда же мы её не видим, наша непосредственная реакция – порицание, с последующим попыткой подстроить под себя вещи из вне вместо изменения своего угла зрения или своей октавы. Только тогда, когда мы меняем октаву, мы способны увидеть вещи в их естестве. Тогда и только тогда мы способны сделать положительные изменения в то время и в том месте, когда их нужно сделать.»

В очередной раз я постигал новые вещи относительно музыки и жизни. Я был зачарован тем, как он поставил в параллель оба этих понятия. Я не представлял себе, во что я ввязываюсь, когда решился принять участие во всем этом, но если он действительно намеревался «научить меня ничему», то он несомненно обманул меня. И даже несмотря на то, что я только что встретился с ним, он уже стал лучшим учителем из когда-либо встречавшихся мне, вытаскивая наверх те мои стороны, о которых я и не подозревал.

«Вот еще один способ взглянуть на эти две ноты», продолжил он. «Давай не будем менять октаву ни для До, ни для До-диеза. Давай просто возьмем эти две ноты в контексте других и посмотрим, что получится.

«Если ты играешь Си-бемоль, До, Ре-бемоль, что тоже самое что До-диез, Фа и Ля-бемоль, у тебя получается нон-аккорд Си-бемоль минор (Bbm9). Сейчас До и До-диез звучат благозвучно, хотя они находятся рядом друг с другом и в одном регистре. Люди могут получить урок о Жизни из Музыки, если они только решатся смотреть.» Он начал напевать: «‘Я ясно вижу теперь, что дождь прошел’.»

«Джонни Нэш», отозвался я, узнав строки.

Он кивнул, соглашаясь. «Кроме того», продолжал он: «в тональности Си-бемоль минор, учебник говорит нам, что мы не можем играть До-диез. Но я играю эту ноту, и для меня она звучит замечательно. Нам же предлагается называть её Ре-бемолем. При этом, это та же самая нота, мы можем ее играть, но называть ее следует по-другому. Все из-за названия, я полагаю. Правила!»

«Иногда они все усложняют», добавил я.

Майкл рассказал мне, что, когда правила полностью выучены, они могут быть полностью нарушены. Он сказал, что то же самое относится к жизненным правилам. (Я, в конце концов, был свидетелем, как он много раз нарушал или изменял правила. В большинстве случаев я даже не понимал, что это было за правило; я просто знал, что одно или пара из них были нарушены.)

Он также поведал мне, что красоту мира можно увидеть через музыку. «Всегда можно найти красоту. И найти её во всех вещах и людях просто обязательно, если мы хотим достичь реальных изменений в этом мире», сказал он. Он, казалось, думал, что то, что мы видим в жизни и то, что слышим в музыке, просто наш выбор. И тогда, когда вещи начинают казаться мрачными, нам с еще большей силой следует искать красоту. Помню, как он говорил мне: «Всегда легче надстраивать уже имеющуюся красоту, чем притворяться, что её там нет, и строить с нуля.» Это замечание я никогда не забуду.

У меня в жизни было много уроков по музыке, но никогда до этого я не испытывал ничего подобного Майклу. Никто из моих учителей никогда не показывал жизнь через музыку так, чтобы я смог ясно понять. Хотя я не до конца понимал Майкла, он сделал вещи понятнее того, как они выглядели до этого, и он еще не закончил. Он только начал.

Он сыграл еще две ноты на гитаре и спросил меня, как они прозвучали. Опять они слушались в диссонансе, но на этот раз я боялся сказать об этом. Он мог читать по моему выражению лица, о чем я думал. Затем он сыграл что-то, что прозвучало как две разные ноты. Я смог услышать легкое биение между их вибрациями. Эти две ноты звучали получше, о чем я и сказал. Он ответил, что это были те же самые ноты. Я не мог поверить ему.

«Это были те же самые ноты?», я спросил.

«Именно так!», ответил он. «Во второй раз я лишь артикулировал их по-другому. Я также подержал их немного подольше. Изменение длительности позволяет твоему уху слышать и реагировать иначе.»

«Погоди-ка минутку!», воскликнул я. «Ты говоришь, что в зависимости от способа, которым ты извлекаешь ноты, ты заставляешь их звучать по-другому? Я имею в виду, что даже их высота слышалась другой.»

Майкл не ответил. Он просто подошел к моей книжной полке, вытащил другой компакт-диск и вставил его в плеер. С пультом управления в руке он уселся и посмотрел на меня в тишине. Я не представлял, что он собирается делать, и каков был его музыкальный выбор на этот раз. Ожидание нарастало. Он просто сидел, уставившись на меня, со своей хитрой ухмылкой.

Когда он убедился, что мне стало достаточно некомфортно, он направил пульт и нажал на воспроизведение. Музыка, которая полилась из динамиков, шокировала меня. Я не знал, кто это. Я не мог поверить, что такой диск мог быть частью моей коллекции. Мне казалось, что Майкл пытается издеваться надо мной. Эта музыка была… ну, в общем, это был блюграсс!

«Ненавижу блюграсс!», завопил я.

«После всех этих разговоров о красоте это все, что ты можешь сказать?», была его реакция.

«Ну, это было первое, что пришло в голову.»

«О чем ты говоришь?», спросил Майкл, нажимая паузу на пульте.

«О блюграссе».

«Нет! Ты не о блюграссе говоришь! Ты говоришь о себе!», говорил Майкл, наклонившись вперед. Из-за сузившегося взгляда, его темные брови почти сомкнулись друг с другом.

«Послушай, что ты говоришь. ‘Я ненавижу блюграсс.’ Ты говоришь о себе, но при этом винишь стиль Музыки за отсутствие у тебя к нему восприятия.»

Даже если он и был прав, я чувствовал, что он аттакует меня, и не остановится. Он продолжал своё нападение.

«Мы также поступаем с людьми. Вся Музыка, как и все люди, содержит в себе красоту и душу. То, что ты не осознаешь, не вина Музыки. Это ты, мы говорим исключительно о тебе, ты не осознаешь! Миллионы людей любят эту Музыку. А ты здесь пытаешься сказать мне, что все эти люди неправы?»

«Я не говорю, что они неправы, я просто не люблю блюграсс.»

«О ком ты говоришь?»

«О себе.»

«Отлично! Вновь прогресс.»

Майкл сел и закрыл глаза, улыбаясь, будто бы только что одержал победу в битве. Не взглянув, он нажал на “play” и кивнул мне. Я взял в руки свою бас-гитару, чтобы подыгрывать. Но он, все еще сидя с закрытыми глазами, подоткнул свои длинные волосы за правое ухо и прошептал: «Послушай. Просто послушай.»

Я не понимал, что он хотел, чтобы я услышал, но предположил, что, если я буду вести себя похожим на него образом, может быть я смогу слушать также, как он. Поэтому я отклонился назад и тоже закрыл глаза.

Через несколько минут Майкл заговорил: «‘Голубая луна Кентукки’ Била Монро. Он – отец Музыки блюграсс. Послушай бас в этой песне. Ты можешь так играть?»

«Конечно могу. Музыку кантри легко играть. I–V–I–IV–, без проблем.»

«Прежде всего, это блюграсс, здесь есть отличие. Этот стиль тесно связан с кантри, но также имеет связь с джазом. Они близкие родственники. Ты, может быть, еще не слышишь этого, но когда-нибудь услышишь. Среди лучших импровизаторов на планете есть те, кто играет блюграсс, и эта игра может оказаться не такой простой, как ты думаешь.»

Что ж, я признаю, что слушал не очень много блюграсс или кантри в прошлом, поэтому может быть он и прав. Я не мог это слушать. Но был один момент, в котором я действительно считал, что он ошибался. Я знал, что такую музыку было легко играть, вне зависимости от того, что он сказал.

Мне потребовалось всего лишь несколько минут, чтобы еще раз осознать, что Майкл был прав. Он познакомил меня с нюансами этой музыки, прося внимательно слушать, как басист артикулирует каждую ноту в этой конкретной песне. Оказалось, в музыке мистера Монро было нечто большее, чем я раньше думал. Я не знал, как мне чувствовать себя по этому поводу.

«Обрати внимание, как каждая нота начинается и заканчивается», указывал он. «Послушай, с какой атакой он берет каждую ноту; какие они по длительности — длинные, короткие или средние. Осознай Жизнь каждой ноты. Можешь услышать начало, середину и конец каждой из них? Если он сделал иную артикуляцию или изменил длительность какой-то ноты, изменилось ли ощущение от песни? Послушай.»

Снова Майкл сел и закрыл глаза, и я сделал то же самое. Я пытался уделять внимание жизни каждой ноты.

Песня была на 3/4. Я отметил, что басист играл целыми нотами, но не выдерживал их полную длительность. Он обрывал их как раз перед каждой сильной долей. Я также понял, что, если бы ноты были чуть короче, песня получила бы большую скачкообразность, а если бы они были длиннее, то песня казалась бы протяжней.

Взаимосвязь между медленным темпом на 3/4 и ритмической манерой пения Билла давало песне интересное качество. К тому же, атака акустического баса чувствовалась иначе, не так, как от электрического баса. От того, как басист играл каждую ноту, складывалось общее чувство песни. Это заставило меня подумать о том, как я обычно относился к своим нотам. Я редко использовал протяжные ноты и обычно играл с сильной и быстрой атакой. Я подумал о том, что у каждой ноты есть своя жизнь, как выразился Майкл. Слушание этого басиста заставило меня понять, что я редко давал своим нотам достаточно дышать. Но самое удивительное заключалось в том, что, позволив себе прислушаться к Биллу Монро поглубже, я испытал удовольствие от его музыки, хоть и слегка.

Я открыл глаза и увидел, что Майкл пристально глядит на меня. Остановив музыку, он задал странный вопрос: «Ты читал Хортона?» (Horton Hears a Who!)

Я не знал, какое это имеет отношение к делу, но, понимая, что у Майкла свой собственный стиль обучения, ответил: «Конечно читал. Автор – Доктор Сьюз.»

«Помнишь, что бедный слон нашел в маленьком грязевом пятнышке?»

«Там оказалась целая живая цивилизация», ответил я.

«Именно!», сказал он, тыкая в меня пальцем. «Ноты такие же. Если ты внимательно прислушаешься, то обнаружишь целый живой мир в каждой ноте. Ноты живут, и так же как тебе и мне им нужно дышать. Песня диктует, сколько воздуха необходимо. Не существует правила «сильно и быстро», однако, чем резче атака, тем короче длительность. Обратное также верно.

«Теперь вот что я хочу, чтоб ты сейчас сделал. Подыши вместе с Музыкой. Послушай песню еще раз и делай вдох с каждой нотой, играемой басистом. Это поможет тебе понять, о чем я говорю.

«После этого я хочу, чтобы ты сыграл вместе с песней, дыша своими собственными басовыми нотами. Если ты меняешь длину своих нот, ты также должен менять длину своего дыхания. Сделай это и обрати внимание, как отражается это на тебе и на Музыке. Не ложись спать сегодня, пока не проделаешь это по крайней мере дважды. Мы продолжим завтра. Если тебе не помешает, я оставлю свою сумку здесь.»

Не дожидаясь ответа, Майкл надел свой шлем, опустил защитный экран, повернулся и вышел через переднюю дверь со скейтбордом в руке.

Какое-то время я просто сидел, уставившись на закрытую дверь, обдумывая многие вещи, о которых говорил этот странный человек. Я уже так много узнал от него. Было трудно поверить, что мы встретились впервые лишь сегодня.

«Дыши с Музыкой», указывал он. Что он подразумевал под этим? Я никогда не слушал и не играл музыку таким образом, но как только я сделал так, как он предлагал, вещи начали меняться. Дыхание вместе с музыкой заставило меня слышать и чувствовать так, как у меня раньше не получалось. Я мог фактически чувствовать как ноты смешивались с биениями моего сердца. Это было похоже на медитацию. Я не знаю, была ли причина в моём медленном ритмичном дыхании или в чем-то ещё, но что бы это ни было, оно помогло мне впервые начать понимать музыку мистера Монро. И мне неловко признаться, она мне понравилась.

Этот Майкл был хитрый малый. Прошло по крайней мере минут десять, прежде чем я понял, что на самом-то деле учусь играть в стиле блюграсс. Чтобы одновременно играть и дышать моими нотами, я должен был разучить музыку. Он заманил меня в то, от чего я сразу бы отказался, если бы меня попросили. Я знал, что он сейчас должно быть улыбался, как и я.

Я уже собирался лечь спать, когда увидел лежащую на полу сумку Майкла, как бы случайно упавшую с подлокотника кресла. Из нее наполовину торчала книга. Я попытался не обращать внимания, но увиденное название разажгло во мне любопытство.

«Наука и искусство…» чего-то, что я не мог разглядеть, но очень хотел. Я не был достаточно уверен в том, что могу достать книгу из сумки. Мне не хотелось рыться в его вещах, но книга ведь наполовину уже высунулась, и моё любопытство, не знаю почему, доканывало меня. Просто прочитать название – в этом же нет ничего страшного, так ведь? Я попытался отвлечься и пошел в ванную чистить зубы, но это не сработало. Наука и искусство… ‘Чего?’, спросил я вслух.
О’кей, быстренько гляну, сказал я себе и практически выбежал из ванной к сумке. Думаю, что я в тайне надеялся на что-то другое, но сумка всё так же лежала на том же месте с наполовину торчащей из ней книгой.

Майкл так необычен, думал я, пытаясь придумать оправдание. Я могу даже никогда не увидеть его снова. Кроме того, он мог специально оставить её здесь, чтобы я её обнаружил. Я убедил себя, что быстрый взгляд на книгу ничего не испортит.

Наука и искусство чтения следов, автор Том Браун, младший. Я смешался. Это была книга о расшифровке следов животных и людей. Я не очень-то мог постичь, что Майкл делал с книгой о следах, но выглядело это интересным. Следопыты интересовали меня с детства, когда я играл в шпионов, но, в сущности, я никогда ничего об этом не читал.

Я знаком с исполнителем на трубе, которого зовут Том Браун, но откровенно говоря, при всей моей любви к музыке, я не уверен, что стал бы читать книгу о нём. Однако, Том Браун младший – следопыт? Хмм, посмотрим-ка.

Примерно через час я заставил себя прекратить чтение. И не желая, чтобы Майкл знал, что я трогал его вещи, засунул книгу обратно, используя все свои навыки Джеймса Бонда. «Он никогда не узнает», шептал я, как будто кто-то мог услышать.

С уставшей и забитой головой я уснул и спал крепко, во всяком случае какое-то время.

Проснулся я от ударов в мою входную дверь. Посмотрел на часы: 05:15 утра. Не знаю ни одного музыканта, кто встает утром в 5:15, поэтому я перевернулся и попытался снова заснуть. Затем я услышал его голос.

«Впусти меня! Впусти меня! Я не могу найти ключ.» Я слышал, как он смеется через дверь.

Я встал и открыл дверь. Должен признать, что Майкл был забавен, но я не собирался ободрять его проявлением даже легкой улыбки. Я выдал ему мой самый лучший сонный взгляд. Его, казалось, это не заботило. Он провальсировал прямо внутрь, будучи одет в коричневые шорты, рубашку цвета лесной зелени, большие черные ботинки и выцветшую соломенную шляпу. Вокруг его пояса находилась небольшая сумка, а под мышкой он держал скейтборд.

«Пора ехать», сказал он.

Я не мог вообразить как можно куда-то ехать так рано и, собираясь вернуться ко сну, спросил «Куда ехать?».

«Читать следы, но мы должны поторопиться. Солнце начинает вставать, и скоро появится наилучший угол обзора. Ты читал книгу?»

«А, нет, не читал. Какую книгу?», я не собирался врать. Слова просто выскочили из моего рта. Он ловил меня на крючок, или мои шпионские навыки были так плачевны?

Он взглянул на меня и улыбнулся одной из своих уже знакомых улыбок Чеширского кота. Подобрав рубашку с пола, он кинул её мне и повернулся к двери. «Поехали.»

Медленно начиная просыпаться, я надел рубашку и проследовал за ним. «У тебя найдется место для меня на скейтборде?», спросил я со смешком.

«Может быть потребуется ехать дальше, но мы и увидим побольше», ответил он с полной серьёзностью.

Мы запрыгнули в мою машину и поехали на запад по сороковому шоссе. Нэшвилл – такой тип города, который привлекает людей со всей страны, особенно музыкантов. Он не слишком большой, и не слишком маленький. Это позволяет людям из таких крупных городов как Лос-Анджелес или Нью-Йорк продать свои маленькие домики, переехать в Нэшвилл, купить дом побольше с множеством земли, и все равно оставаться недалеко от городской жизни. Я люблю Нэшвилл, потому что достаточно проехать лишь несколько минут, чтобы оказаться посреди деревьев.

Мне всегда нравилось проводить время в лесу, но моя музыкальная жизнь никогда не предоставляла такой возможности. Во всяком случае, так я всегда оправдывался. Я всегда мечтал заиметь хижину в лесу.

(продолжение)

(no subject)

Содержание:

ПРЕЛЮДИЯ – Начало

ПЕРВЫЙ ТАКТ – Грув
ВТОРОЙ ТАКТ – Ноты
ТРЕТИЙ ТАКТ – Артикуляция/Длительность (1)
ТРЕТИЙ ТАКТ – Артикуляция/Длительность (2)
ЧЕТВЕТРЫЙ ТАКТ – Техника
ПЯТЫЙ ТАКТ – Эмоции/Чувства
ШЕСТОЙ ТАКТ – Динамика
СЕДЬМОЙ ТАКТ – Ритм/Темп
ВОСЬМОЙ ТАКТ – Тон
ДЕВЯТЫЙ ТАКТ – Фразы
ДЕСЯТЫЙ ТАКТ – Тишина/Паузы
ОДИННАДЦАТЫЙ ТАКТ – Слушание
ПОСЛЕДНИЙ ТАКТ – Сон?

КОДА

ВТОРОЙ ТАКТ

Ноты



Если ты перестанешь играть ноты,
Музыка все еще будет существовать.

«Давай представим, что Музыка состоит из десяти равных частей», начал Майкл. «Если мы потратим несколько минут на разделение Музыки на части, мы придем к сотням возможных различных способов сделать это, но ради простоты давай скажем, что она состоит всего лишь из десяти различных частей. Десять различных элементов, которые одинаковы, или нет.»

«Майкл, почему ты все время повторяешь ‘или нет’?», спросил я.

«Потому что выбор всегда за тобой», ответил он.

«Окей, Майкл, давай тогда приступим… или нет!», парировал я с улыбкой.

Его глаза расширились, и он показал мне большой палец вверх прежде, чем продолжить урок.

«Не смотря на то, что ты не знал тональность, сыгранное тобою прозвучало хорошо, потому что ты удержал большинство элементов в балансе. Если ты будешь делать так постоянно, то не будет иметь значения, сделал ли ты ошибку. Она пролетит мимо ушей слушателя, потому что Музыка все равно будет ‘чувствоваться’ правильной.» Он приподнял бровь. «Ты понял?»

«Думаю, да. Но можешь ли ты мне рассказать об этих элементах?»

«Я бы предпочел, чтобы ты рассказал мне. Я дам тебе только один, для начала, но ты самостоятельно должен будешь определить остальные. Ты уже хорошо знаком с первым элементом, потому что он занимает большинство твоего внимания во время игры. Мы назовем первый из элементов нотами

«Ага, теперь я понимаю, что ноты – это первое, о чем я думаю. Как на счет других элементов?», спросил я.

«А что с ними?», продолжил Майкл: «Если ноты – всего лишь один из десяти элементов, какие остальные девять?»

«Что если мелодия и гармония?», спросил я.

«Разве они не входят в первую категорию? Все, что имеет отношение к высоте звука я отнес бы к категории нот. Это гармония, мелодия, гармонизация, гаммы, лады, аккорды, знаки при ключе, отношение мажора и минора, и тому подобное. Что еще кроме нот ты можешь предложить?»

«Как насчет артикуляции

«Замечательно, это второй элемент. Что еще?»

«Техника

«Прекрасно, продолжай.»

«Как насчет чувства

«Мне нравится, что на это можно смотреть с разных сторон. Большинство людей, думая о чувстве подразумевают грув, но это слишком очевидная точка зрения. Я могу продемонстрировать тебе другие способы понимания чувства. Например, все это становится гораздо интересней, если рассмотреть чувство с точки зрения эмоций, имея ввиду что ты сам чувствуешь при игре или как ты чувствуешь слушателя и то, как можно на все это повлиять.»

«Звучит здорово», сказал я. «Мне хотелось бы больше узнать об этом.»

«Только от тебя зависит, чему ты обучаешься. Я покажу тебе это, если хочешь.»

«Отлично.»

«Хорошо! Чувство – номер четыре. Что еще?»

Я взял паузу, пытаясь сообразить, какие б еще элементы добавить в наш список. Майкл дал мне на это какое-то время. И как раз перед тем, как достичь предела моего раздражения, он заговорил.

«Ты меня слышишь?», прошептал он.

«Что?»

«ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ?», заорал он.

«Да, слышу! А, понял, – динамика. Это следующий элемент, так?»

«Сгодится. Еще пять.»

«Может ритм

«Ритм – замечательно. Это ускользающий элемент. Он также дает нам понимание того, что все элементы связаны друг с другом.»

«Каким образом?», спросил я.

«На ритм можно смотреть как на замедленную гармонию.»

«Что ты имеешь в виду?», он совершенно запутал меня этим замечанием.

«A = 440 означает, что нота вибрирует с частотой четыреста сорок колебаний в секунду, правильно?»

«Да, это я понимаю.»

«Если ты продолжишь делить это число пополам: 440, 220, 110, 55, и т.д., то в конце концов дойдешь до нескольких циклов в минуту. С этого момента это уже будет называться ритмом. Понятно?»

«Понятно. Мужик, это круто. Чёрт, интересно. Никогда не слышал, чтобы об этом так рассуждали. И самое главное, мне кажется, что я на самом деле понимаю это.»

«Такое размышление пока вполне сгодится», сказал он. «Если хочешь, мы можем объединить ритм с темпом. Это разные элементы, но ради простоты оставим их вместе. Согласен?»

«Согласен.»

«Хорошо, это номер шесть. Что еще?»

Я сидел целую минуту, пытаясь придумать, что бы добавить. Я все еще пытался переварить то, что было сказано, и становилось все труднее и труднее обнаружить новые элементы. Я знал, что они существуют, но рассуждать о них было тяжело. Не должно же быть так трудно, думал я. Тем не менее, эта борьба натолкнула меня на мысль, что когда я играю, моё мышление становится весьма ограниченым.

«Ты меня сейчас слышишь?», спросил Майкл высоким тонюсеньким голоском.

«Да», ответил я, пытаясь понять, к чему он клонит.

«А сейчас?» В этот раз он воспользовался низким басом.

Я знал, что он пытается указать мне не на звуковысотность, потому что она относилась к первой категории, названной нотами. Наконец, меня осенило.

«Тон!», прокричал я.

Майкл хохотнул. «Долго соображал, но в конце концов дошёл. Тон – номер семь. Очень хорошо. Следующий?»

«Как насчет фразировки?», спросил я почти мгновенно.

«Фразировка – хорошее предложение», ответил он. «Большинство людей думают о фразировке только как об элементе, относящемся к нотам. Однако, любой из элементов можно подвергать фразировке. Мы вернемся к этому еще раз позже.»

Он был прав. Я никогда не думал о фразировке вне нот. Но как можно фразировать тон или динамику? Такая концепция заинтриговала меня. Майкл прервал мои размышления.

«Еще два.»

Следующие пару минут я провел в мучениях, пока наконец он не сломал молчание.

«Последний рубеж.»

«Что?»

«Звездный путь, Вильям Шэтнер. Последний рубеж.»

«А. Космос, пустота.», до меня, наконец, дошло.

«Правильно. Пустота, пауза, отсутствие игры – очень важно! Это недостаточно используемый, но повсеместно важный элемент. Подумай-ка: Если бы не было пауз, вся когда-либо сыгранная Музыка все еще продолжала играть.»

Мысль о существовании музыки без пауз была неприятной. И прямо в тот момент я был очень рад существованию этого элемента.

«Остался еще один», констатировал Майкл.

Опять я сидел в тишине, размышляя, пока Майкл не спас меня.

«Что ты делаешь, когда я говорю?»

«Что? Ага! Слушанье! Дошло! Последний элемент», ответил я.

«Очень хорошо. Теперь у нас есть десять различных, но равноценных частей М У З Ы К И: ноты, артикуляция, техника, чувство, динамика, ритм, тон, фразировка, паузы, слушанье. Мы могли бы сделать наш список состоящим из сотни или тысячи элементов, но для текущего момента, мы будем держаться этих десяти. Устраивает тебя?»

«Устраивает.»

«Хорошо. Подумай обо всех этих десяти элементах и скажи мне: когда большинство учителей рассуждают о теории музыки, о каком элементе они обычно говорят?»

Я подумал несколько секунд. «Ну, думаю, что о ‘нотах’.»

«Хорошо, о чем еще?»

Я попытался, но не смог представить ничего другого.

«Ноты», повторил я.

«Правильно», засмеялся он. «Ноты, звуковысотность, и это всё! Вся эта суета вокруг изучения теории музыки... И теперь мы видим, что большинство учителей обучают тебя тому, как пользоваться лишь одним элементом из десяти! Их теория музыки учит только использованию нот, и это только теория! Вот и всё! Больше ничего! Она не учит динамике, чувству, тону, или чему-то другому из списка, только нотам! Её следовало бы назвать теорией нот, а не теорией музыки, потому что она не учит тебя Музыке!

«Ты не можешь создавать Музыку одними только нотами, но ты можешь выдавать её совсем без нот! Я могу запрограммировать компьютер на исполнение нот, и это не будет Музыкой! Для того, чтобы сделать ее полной, нам потребуются другие элементы! Без них ноты безжизненны! Теория музыки крайне однобока! Не полна! Она не заслуживает того внимания, которое ей уделяют! Но в то же самое время ноты важны.»

Ух-ты! В первый раз я слышал, чтобы он говорил с такой силой. Он выглядел как человек, готовый отстаивать свою точку зрения до конца. Я не вполне понимал, что мне на это ответить. Я даже не знал, было ли правдой то, что он сказал. Майкл молча смотрел в пол, поэтому я решил заговорить.

«Думаю, что я понял твою точку зрения насчет нот. Поможешь прояснить про другие элементы?», спросил я.

«Да, мы рассмотрим все элементы индивидуально. Собственно, мы это уже начали, но давай пока не оставлять вопрос ‘нот’. Давай нырнем поглубже. Готов?»

«Готов!»

«Поехали.»

Я не знал во что ввязываюсь и по какой-то причине позволил этому человеку ‘показывать’ мне суть Музыки. И хотя у него были какие-то интересные идеи, я не знал, знает ли он вообще о ней что-либо. Обучался ли он где-нибудь, или все придумывал на ходу? Некоторое время я сидел, размышляя над этой дилеммой, пока мысли не рассыпались от вспышки.

«Ноты переоценены!», закричал Майкл, стукнув кулаком по открытой ладони.

«Переоценены?», спросил я. «У меня ощущение, что ты хочешь сказать чуть больше по этому поводу.»

Гораздо больше, как оказалось.

«Большинство музыкантов считают, что Музыка сделана из нот. Они забывают, что ноты – лишь часть Музыки, притом малая ее часть. Если ты перестаешь их играть, Музыка все равно продолжает существовать. Подумай об этом! Причина, по которой многие музыканты раздражаются, когда начинают играть, и особенно когда начинают солировать, в том, что они, в основном, для собственного выражения полагаются на ноты. А нот всего лишь двенадцать. Представь себе попытку полноценно разговаривать, пользуясь только двенадцатью словами.

«Видишь, для музыкантов, для басистов особенно, грув должен быть наиболее важным, но грув не завязан на нотах. Он в других девяти элементах. Соединенные вместе, они и определяют сущность грува. Вот почему когда музыканты пытаются играть лишь эти двенадцать нот, им довольно быстро становится не о чем говорить.»

Я знал, о чем он говорил, и я определенно грешил этим. Большая часть моего музыкального обучения была посвящена нотам. Вот почему мне обычно трудно было играть хорошо. Всё, что я узнал о груве, я разучил самостоятельно. Никакой учитель или книга в действительности не рассказали мне что это такое. Когда я думал о нем, я понял, что Майкл показывал мне, что грув, большей частью, не получает равного внимания.

Я видел много книг, обучающих нотам, но ни разу не видел книги о паузах, артикуляции или о тоне. Я осознал, что большинству из других элементов, которые мы перечислили, редко обучали. Большинство музыкантов вынуждено обучаться им самостоятельно. Это начинало становиться интересным. Я получал возможность взглянуть на музыку более широко, что заставило меня задуматься, отчего большинство учителей ограничиваются двенадцатью нотами. Я надеялся, что Майкл прольёт свет на этот вопрос.

«Многие музыканты», сказал он: «боятся этих двенадцати нот. Если они попадают на ‘неправильную’ ноту, они пугаются и быстро оставляют эту ноту в поисках ‘правильной’. Именно это ты и делал, когда пытался найти тональность. Если же ты подружишься с любой нотой, на которую тебе довелось попасть, то она даст тебе направление для дальнейшего пути.

Большинству неопытных басистов требуется найти тонику, прежде чем они смогут сыграть что-то еще. Это простейший способ мышления. Когда ранее я попросил тебя играть, ты не слушал того, что играл. Ты пытался услышать тонику. И когда ты не попадал на нее с первого раза, ты слепо скакал вокруг, пока не находил её.

«Теперь послушай», скомандовал он, подойдя к моим дешевеньким клавишам. «Сколько нот в Западной Музыке?»

«Двенадцать», ответил я.

«Сколько нот в большинстве тональностей, в которых мы играем?»

«Семь.»

«Правильно. В каждой тональности семь так называемых ‘правильных’ нот, после которых остается только пять так называемых ‘неправильных’ нот. Это означает, что даже если мы не знаем в каком ключе мы находимся и тыкаемся в ноту, мы окажемся ‘правы’ в более чем половине случаев.

«Смотри», продолжал он, указывая на клавиатуру. «‘Учебник’ говорит, что в тональности до мажор ты можешь играть только по белым клавишам. Но что произойдет, если ты случайно попадешь на черную клавишу? Ничего. Потому что, если ты взглянешь по обе стороны этой ‘неправильной’ клавиши, то увидишь..?»

«’Правильную’ ноту», ответил я гордо.

«Точно! Ты никогда не находишься дальше полутона от ‘правильной’ ноты. Никогда! Так чего же ты боишься? Ты не можешь потеряться. Если ты попал на ‘неправильную’ ноту, просто сойди с нее в любом направлении и ты окажешься опять ‘прав’. ‘Когда-то я был потерян, но сейчас вновь обрел себя’ (I was once lost, but now am found – цитата из песни Amazing Grace, прим. перев.). Даже если я закрою глаза и кину дротик на клавиатуру, я попаду в правильную ноту в более чем половине случаев. ‘Был слеп, но сейчас вижу’.»

Его взгляд на ноты заставил меня смотреть на них по-новому. Если я всегда был не более чем в полутоне от ‘правильной’ ноты, как утверждал Майкл, мой мир становился гораздо проще. Это было облегчением. Майкл читал мои мысли (возможно буквально).

«Освобождает, правда?», заметил он. «Настоящая прелесть в следующем: если ты используешь уши и прислушиваешься к случайной ноте, ты можешь обнаружить, что она звучит лучше, чем та ‘правильная’ нота, которую ты намеревался сыграть.»

Он вернулся назад к гитаре и начал играть простой грув. Он смотрел на меня, разговаривая во время игры.

«Не бойся нот, запрыгивай прямо в них. Все, что мне от тебя надо, это чтобы ты слышал находится ли нота в тональности или нет. Просто рассуждай ‘внутри’ или ‘вовне’. Если нота ‘внутри’, прислушайся к ней и определи, где ты находишься по отношению к тонике. Если нота ‘вовне’, скользни пальцем на один лад в любом направлении, и, voila, ты снова прав.»

Я взял в руки свой бас и не думая сыграл первую попавшую ноту. Она прозвучала ужасно, поэтому я быстро скользнул пальцем вниз на один лад. Майкл был прав, я оказался на ‘правильной’ ноте, и она звучала хорошо. Я захотел проверить его теорию, поэтому сыграл ту же неправильную ноту снова, но на этот раз скользнул пальцем на один лад вверх. Как и прежде, я очутился на ‘правильной’ ноте. Это вызвало у меня улыбку.

Я также заметил кое-что еще. Я до сих пор не был уверен, что это действительно происходит, поэтому повторил действие еще несколько раз. Затем нашел другую ‘неправильную’ начальную ноту и повторил процесс целиком. То, что я заметил, шокировало меня. Я стал ему рассказывать то, что обнаружил. Заметив выражение моего лица, он заговорил первым.

«Давай, расскажи мне.»

Было трудно объяснить, но я попытался: «Я заметил, что когда переходил с ‘неправильной’ ноты на ‘правильную’ снова и снова, ‘неправильная’ нота постепенно начинала звучать ‘правильно’. Чем больше я повторял это, тем ‘правильнее’ звучали ‘неправильные’ ноты, пока они совсем не переставали звучать ‘неправильно’.

«Почему?», спросил он меня. «Почему эти ноты больше не звучали неправильно?»

«Может быть потому, что ‘неправильные’ ноты куда-то ведут. Повторение ‘неправильной’ ноты позволяет слушателю осознать, куда именно, поэтому она начинает звучать ‘правильно’.

Я смешался. Меня удивило, что Майкл понял, что я только что сказал.

«Очень хорошо.» Теперь он улыбался. «Я называю это ‘массажем нот’. Это отличный способ исправить ошибки, раз уж они произошли. Я люблю думать об этом, как о способе изменить прошлое.»

«Мне нравится это», произнес я.

«У меня их миллион», отозвался он смешным голосом. «Ты также можешь играть ‘правильные’ ноты так долго, что они начнут звучать ‘неправильно’. Переизбыток ‘правильной’ ноты может звучать настолько же плохо, как исполнение ‘неправильной’. В своей основе, каждой ноте есть что сказать. Они все ведут куда-то, если ты просто прислушаешься к ним. Вопрос в том, как ты воспользуешься ими. Как я говорил ранее, ноты расскажут тебе, куда они хотят пойти. Ты просто должен слушать.»

«Я знаю, что я не слушал таким способом, прокомментировал я.

«Я заметил», ответил он. «Многие музыканты изучают так много музыкальной теории, что запоминают только куда направлять ноты. Они научаются забывать, что ноты живые. Я призываю тебя прислушиваться к нотам. У них, может оказаться, есть что тебе сказать.»

Я никогда не думал о слушании нот таким образом, чтобы знать, что они собираются мне о чем-то поведать. Я всегда пытался указать нотам куда идти, и чаще всего они, казалось, сопротивлялись.

«Дай-ка мне свой бас», попросил он.

Майкл взял мою бас гитару, а мне протянул гитару. Он попросил меня играть те же аккорды, которые играл сам. И только я открыл рот в попытке задать вопрос, как Майкл опередил меня, сказав, что это были Gm и C7. В моих руках гитара не звучала так же как в его, но я старался. Он спросил, могу ли я одновременно играть и слушать. Я сказал, что могу.

Майкл начал с самой высокой ноты на моем басу и спускался вниз по полутонам, проигрывая каждую ноту. Затем он проделал то же самое в обратном порядке, начав с самой низкой ноты и закончив самой высокой. Это было просто, но на фоне аккордов, которые я играл это прозвучало удивительно.

Я никогда не слышал, чтобы такое проделывали. Я никогда не слышал, чтобы моя бас-гитара звучала так хорошо. Мой старый Univox, который я всегда считал «дровами», неожиданно ожил. И это притом, что все, что сыграл Майкл, была хроматическая гамма. Я понимал, что многие сыгранные им ноты не принадлежали тональности и не должны были звучать настолько хорошо. Но как-то ему удалось заставить всех их зазвучать? Я поразился тому, что я услышал.

«Какие из этих нот прозвучали плохо?», спросил он с уверенной улыбкой.

«Никакие», ответил я все еще в шоке.

«Почему?»

«Потому что ты исполнял их, а не я.»

«Первая верная вещь, которую ты сказал за весь день. Ты прошел обучение! Урок окончен.»

«Нет, на самом деле я не понимаю, почему все ноты прозвучали хорошо. Полагаю, они сработали из-за того, как именно ты играл их.»

«Снова правильно. Ну и как я играл их?»

«Не знаю. Я думаю, что ты…»

Сначала я не мог придумать правильный ответ, но затем меня осенило. У меня был ответ, и я знал его. Он был таким простым, что я удивился, почему никогда раньше не думал об этом. Я даже не чувствовал гордости за себя от его обнаружения потому, что мне следовало бы дать ответ немедленно.

«Ты не полагался на одни только ноты. Ты добавил другие элементы музыки.» Я знал, что был прав, поэтому отвечал со своей собственной улыбкой, полной уверенности.

«Прогресс», я услышал его шёпот почти про себя. «Мы достигаем прогресса.»

Следующие несколько часов мы вместе играли музыку, часто обмениваясь гитарами. То, что он показал мне, было удивительно просто. Иногда он прибегал к помощи клавиш, чтоб продемонстрировать мне что-то еще о нотах. Его умение игры на этом инструменте было так же поразительно, как на гитаре и на басу. Единственной вещью, которая удивила меня еще больше был факт, что до сегодняшнего дня я не знал о том, что клавиши все еще работали. До этого дня я также не был уверен, что и мой мозг все ещё работал, но я начал включать его. Я на самом деле стал постигать, что этот сумасшедший показывал мне.

Мы ‘массажировали’ ноты, прислушивались к ним, направляли, и просто играли до тех пор, пока я не познакомился с ними со всеми. Он заставил меня потратить время на разбор хроматической гаммы, по одной ноте за раз, «прислушиваясь» к тому, что каждая может рассказать о тональности, в которой мы находимся. Потом он менял тональность и заставлял меня повторить весь процесс сначала. При смене аккорда, каждая нота говорила уже о чем-то другом. Это упражнение оказалось для меня откровением.

Другое упражнение включало в себя исполнение произвольных нот, без обдумывания того, о чем я изначально собирался играть. «Просто сыграй любую ноту», руководил он. «Перескочи через весь бас, как будто тебе это не важно.» Я был удивлен, насколько трудным это оказалось сделать. Мне было трудно не играть паттерны. Мои пальцы продолжали попадать между ладами вместо их середин.

«Ошибки», говорил он мне: «всего лишь события, которые мы не собирались играть. Это не означает, что они ‘неправильные’. Определенная часть самой лучшей Музыки, которую мне довелось играть, начиналась как ошибка. Ошибки обычно сбивают нас, потому что нота появляется прежде, чем мы подумаем о ней. Мы не можем избежать ошибок, но мы можем перестать ощущать дискомфорт когда они появляются. В особенности, если научиться делать их намерянно.»

Мысль о том, чтобы специально практиковать ошибки была еще одной странной, но интересной идеей. Я совершенно не понимал, как я мог бы этим заниматься. Майкл ответил вот что:

«Это ‘произвольное’ упражнение имитирует создание ошибок так, чтобы они больше не оказывали на нас негативного влияния. Если мы научимся исполнять произвольные ноты чисто, игра любой предварительно намеченной ноты или паттерна станет просто подарком.»

Я учился вещам, о которых я ранее не подозревал, и это было волнительно. Мой ум был открыт и восприимчив ко всему, о чем он говорил. Ну почти ко всему. Это было то, что мне нужно.

«Играй как играет ребенок на воображаемой гитаре», советовал Майкл. «Ребенок, играющий на воображаемой гитаре, никогда не сыграет ‘неправильной’ ноты.»

В первый раз за долгое время я играл как ребенок.

Было здорово.

***

Давай, браток, проголосуй.
Проголосуй за нашего братана.
Но голосуя всуе помни, что твой хуй
Не так уж крепок, как у нашего пахана.

Настя

Настя бесподобно прекрасна! Другие неисчисляемые восторги словами вообще выразить невозможно!

0o7tFfxuvt8 OMkLz6ExJcY 9444052030_f538e98014_o 7189257694_9de6f2accd_o

12508117263_3999732840_o fkNU7wzuw24 10169096393_99305cc237_o

Минутка цинизма

Если вам говорят, что вы хороший человек, но при этом не любят — не питайте иллюзий и не вводитесь в заблуждение. На самом деле вам только что сказали, что вами удобно пользоваться и было бы не плохо пользоваться и впредь. И ваше отсутствие привнесет некий временный дискомфорт, но лишь до той поры, пока не подоспеет вам замена.